Военная экономика России: тяжелое наследие и хрупкие возможности для будущего перехода

С завершением войны экономические трудности не исчезнут автоматически. Напротив, именно они станут ядром повестки для любой власти, которая всерьез решит менять курс развития страны.

Прежде чем перечислять ключевые проблемы, важно обозначить ракурс. Экономическое наследие войны можно описывать через макропоказатели, отраслевую статистику или институциональные индексы. Но решающим станет то, как эти изменения почувствует обычный человек и как они повлияют на политический переход. В конечном счете именно массовые повседневные оценки определят судьбу любых реформ.

Парадокс в том, что война не только разрушала экономику, но и создала ряд вынужденных механизмов адаптации, которые при иных политических условиях могут стать опорными точками для перехода. Речь не о попытке найти в происходящем «положительные стороны», а о стремлении трезво зафиксировать стартовую позицию — со всем грузом потерь и одновременно с ограниченным, но реальным потенциалом изменений.

Несправедливо описывать экономику России к 2021 году как исключительно сырьевую. К этому времени объем несырьевого неэнергетического экспорта достигал примерно 194 млрд долларов — около 40% от общего вывоза. В него входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продукция АПК, ИТ‑услуги, вооружения. Это был действительно диверсифицированный сектор, формировавшийся годами и обеспечивавший не только валютную выручку, но и технологические компетенции и устойчивое присутствие на глобальных рынках.

Военные действия нанесли по этому сегменту наиболее болезненный удар. По оценкам на 2024 год, несырьевой неэнергетический экспорт сократился примерно до 150 млрд долларов — почти на четверть ниже довоенного максимума. Особенно существенно просел высокотехнологичный экспорт: поставки машин и оборудования в 2024 году оказались примерно на 43% ниже уровня 2021 года. Для продукции с высокой добавленной стоимостью западные рынки в значительной мере закрылись: машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, высокотехнологичная химия и ряд других отраслей лишились ключевых покупателей.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к критически важным технологиям, без которых обрабатывающие производства теряют конкурентоспособность. В итоге под наибольшим давлением оказалась именно та часть экономики, которая давала надежду на диверсификацию, тогда как экспорт нефти и газа, во многом за счет перенаправления потоков, оказался относительно устойчивее. Сырьевая зависимость, против которой годами декларировалась борьба, стала еще более выраженной — и это происходит на фоне сокращения рынков сбыта для несырьевой продукции.

К внешним ограничениям добавляются давние структурные изъяны. Еще до 2022 года Россия находилась среди мировых лидеров по концентрации богатства и глубине имущественного неравенства. Две десятилетия жесткой бюджетной политики при всех ее макроэкономических плюсах привели к хроническому недофинансированию инфраструктуры в большинстве регионов: изношенный жилищный фонд, слабая дорожная сеть, проблемы коммунальных систем и социальной инфраструктуры.

Параллельно происходила фискальная централизация. Регионы постепенно теряли налоговые полномочия и финансовую самостоятельность, превращаясь в зависимых получателей трансфертов. Это не только политический, но и экономический изъян: лишенное ресурсов и полномочий местное управление не способно создавать нормальные условия для бизнеса и стимулировать развитие территорий.

Институциональная среда деградировала медленно, но последовательно. Судебная система переставала эффективно защищать контракт и собственность от произвольных действий государства, антимонопольное регулирование работало избирательно. Речь идет не только о политике — это в первую очередь экономический вопрос. Там, где правила игры могут быть изменены решением силовых структур, долгосрочные инвестиции вытесняются краткосрочными стратегиями, офшорными схемами и уходом в серую зону.

Война добавила к этому наследию новые процессы, качественно меняющие картину. Частный сектор испытывает двойное давление: с одной стороны, его вытесняет расширяющийся государственный сектор, усиливаются административный произвол и налоговые изъятия; с другой — размываются механизмы рыночной конкуренции.

Малый бизнес сперва получил новые ниши после ухода иностранных компаний и в сфере обхода санкций. Однако к концу 2024 года стало очевидно, что эти возможности перекрываются высокой инфляцией, дорогим кредитом и невозможностью строить долгосрочные планы. С 2026 года резко снижен порог применения упрощенной системы налогообложения — фактически это сигнал малым предпринимателям, что пространство для их устойчивого развития сужается.

Отдельный аспект — макроэкономические дисбалансы, накопленные за годы «военного кейнсианства». Мощный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил статистический рост, не подкрепленный сопоставимым расширением реального товарного предложения. В результате сформировалась устойчивая инфляция, которую монетарные власти пытаются сдержать высокими ставками, не влияя при этом на главный источник ценового давления. Повышенная ключевая ставка фактически блокирует кредитование гражданского сектора, но почти не затрагивает военные расходы. С 2025 года заметный рост фиксируется в основном в отраслях, связанных с оборонным производством, тогда как гражданская экономика топчется на месте. Этот дисбаланс не исчезнет сам по себе — его придется целенаправленно выравнивать в переходный период.

Официальный уровень безработицы находится на исторически низких отметках, однако за этим стоит более сложная реальность. В оборонном комплексе занято порядка 3,5–4,5 млн человек — до пятой части рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы военных действий туда дополнительно перешли 600–700 тысяч работников. ВПК предлагает уровень оплаты, с которым гражданские предприятия часто не в состоянии конкурировать, и квалифицированные инженеры, способные создавать инновации, оказываются заняты производством продукции, которая в буквальном смысле уничтожается на поле боя.

При этом важно не преувеличивать масштаб милитаризации. Оборонный сектор — это не вся экономика и даже не ее основная часть по объему выпуска. Продолжают функционировать торговля, услуги, финансы, строительство. Но именно ВПК стал почти единственным источником роста: по оценкам, в 2025 году на него могло приходиться до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика стала военной, а в том, что главный растущий сегмент производит то, что не превращается в долгосрочные активы и гражданские технологии, а просто исчезает в процессе боевых действий.

Дополнительный удар по рынку труда нанесла эмиграция, которая вывела за пределы страны значительную часть наиболее мотивированной и мобильной рабочей силы.

В переходный период рынок труда столкнется с парадоксом: острый дефицит квалифицированных кадров в развивающихся гражданских отраслях будет сочетаться с избытком работников в сокращающемся оборонном секторе. Перераспределение ресурсов между этими зонами не происходит автоматически: токарь или сборщик на оборонном заводе в депрессивном городе не превращается по щелчку в востребованного специалиста в быстрорастущей гражданской отрасли.

Демографические проблемы также не возникли с нуля. Еще до войны страна сталкивалась со старением населения, низкой рождаемостью и сжатием группы трудоспособного возраста. Военные действия превратили долговременный управляемый вызов в острую кризисную ситуацию: сотни тысяч погибших и раненых мужчин, отток молодых и образованных в результате эмиграции, резкий спад рождаемости. Смягчение демографического удара потребует длительных программ переподготовки, активной региональной политики и мер по поддержке семей, но даже при благоприятном сценарии последствия будут ощущаться десятилетиями.

Особый вопрос — судьба оборонной промышленности в случае перемирия без смены политического курса. Военные расходы могут быть сокращены, но не радикально: логика поддержания «боеготовности» в условиях нерешенного конфликта и глобальной гонки вооружений будет удерживать экономику в существенно милитаризованном состоянии. Простое прекращение огня не снимает структурных деформаций, а лишь слегка снижает их остроту.

Уже сейчас можно говорить о фактической смене экономической модели. Директивное ценообразование, распределение ресурсов по административным решениям, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение государственного контроля над частным сектором — все это элементы мобилизационной экономики, формирующейся не столько в результате формальных декретов, сколько через повседневные практики. Для чиновника, вынужденного выполнять все более жесткие задачи при ограниченных ресурсах, такой режим нередко оказывается самым удобным.

После накопления критической массы таких изменений повернуть их вспять будет чрезвычайно сложно — примерно так же, как после первых пятилеток и коллективизации вернуться к рыночным механизмам НЭПа оказалось практически невозможно.

Существует и динамическое измерение этих процессов. Пока в России разрушались институты рынка и сжигались ресурсы, мир прошел через технологический и инфраструктурный перелом. Искусственный интеллект стал частью повседневной когнитивной инфраструктуры для сотен миллионов людей. Возобновляемые источники энергии во многих странах уже конкурентоспособнее традиционной генерации. Роботизация и автоматизация сделали рентабельным то, что десять лет назад казалось экономически невозможным.

Речь идет не просто о новых технологиях, которые можно «изучить по книжкам». Меняется сама реальность, понять которую можно только через участие — через ошибки адаптации и выработку новых интуиций о том, как устроены рынки, производство и общество. Россия в эти годы оказалась в стороне не потому, что ей не хватало информации, а потому, что не было полноценного участия.

Отсюда вытекает неприятный, но важный вывод. Технологический разрыв — это не только дефицит оборудования и компетенций, который можно частично закрыть импортом и программами обучения. Это еще и культурно‑когнитивный разрыв: управленцы и предприниматели, работающие в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос уже стали рутиной, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается теорией.

Реформы еще только начнутся, а глобальные правила игры уже изменились. «Возвращения к норме» больше не существует — не только потому, что разрушены прежние связи, но и потому, что изменилась сама норма. Это делает инвестиции в человеческий капитал, а также возвращение и включение диаспоры в экономическую жизнь не просто желательными, а структурно необходимыми: без людей, которые понимают новую реальность изнутри, даже самые грамотные решения на бумаге не приведут к желаемому результату.

Несмотря на масштаб разрушений, у экономического восстановления остаются источники потенциала. Главное, что может измениться после окончания войны и смены приоритетов, — это восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и современному оборудованию, отказ от сверхжесткой процентной политики. Именно это способно дать основной «мирный дивиденд».

Вместе с тем несколько лет вынужденной адаптации сформировали в экономике ряд точек опоры. Это не готовые ресурсы, а условный потенциал, который реализуется только при наличии определенных институтов и правил игры.

1. Дорогой труд как стимул модернизации. Мобилизация, эмиграция и переток кадров в оборонку резко обострили дефицит рабочей силы и подтолкнули рост зарплат. Переход к «дорогому труду» стал не добровольным выбором, а жестким принуждением. Однако экономическая теория давно показывает: высокая стоимость рабочей силы стимулирует автоматизацию и технологические обновления. Когда нанять новых сотрудников слишком дорого, бизнес вынужден повышать производительность. Этот механизм может заработать только при условии доступа к современным технологиям; иначе рост затрат на труд выльется в стагфляцию — издержки растут, а производительность стоит на месте.

2. Капитал, заблокированный внутри страны. Ранее любые признаки нестабильности приводили к бегству капитала за рубеж. Санкционные ограничения во многом закрыли этот выход, и значительные ресурсы оказались «заперты» внутри страны. При надежной защите прав собственности они могут стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Но без юридических гарантий такой капитал предпочитает уходить в недвижимость, валюту и другие «защитные» активы, а не в производство.

3. Развитие локальных производственных цепочек. Санкции заставили крупный бизнес искать отечественных поставщиков там, где раньше почти все импортировалось. Несколько крупных компаний начали формировать новые промышленные цепочки внутри страны, косвенно поддерживая малый и средний бизнес. Сложились зачатки более диверсифицированной промышленной базы. Они станут реальным активом только при восстановлении конкурентной среды и недопущении превращения этих поставщиков в монополии под госзащитой.

4. Новое окно для государственных инвестиций в развитие. Долгое время дискуссии о промышленной политике, инфраструктурных программах и вложениях бюджета в человеческий капитал блокировались почти идеологической установкой на приоритет резервов и минимизацию расходов. Эта установка отчасти защищала от коррупционных скандалов, но одновременно тормозила необходимые инвестиции. Военная мобилизация фактически сняла этот барьер: у государства появилось пространство для активной инвестиционной политики. В то же время рост роли государства как собственника и регулятора требует сдерживания: необходимо различать государство, инвестирующее в развитие, и государство, душащее частную инициативу. Бюджетная стабилизация по‑прежнему важна, но должна рассматриваться в горизонте нескольких лет, а не как требование первого года перехода.

5. Расширенная география деловых связей. За годы изоляции российский бизнес — как государственный, так и частный — заметно укрепил контакты со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии и Латинской Америки. Это результат вынужденной адаптации, а не продуманной стратегии. Но раз эти связи сформировались, при изменении политического курса их можно использовать как платформу для более равноправного сотрудничества, в отличие от нынешней модели, при которой сырье продается с дисконтом, а импортные товары закупаются по завышенным ценам.

Все эти опорные точки дополняют, но не заменяют главную задачу — восстановление полноценного участия в глобальных технологических и торговых цепочках.

Общее для всех перечисленных возможностей то, что они не срабатывают автоматически и не дают эффекта по отдельности. Каждая требует набора политических, правовых и институциональных условий. И у каждой есть риск перерождения в собственную противоположность: дорогой труд без доступа к технологиям превращается в инфляцию и застой, запертый капитал без правовой защиты — в мертвые активы, локализация без конкуренции — в монополию, активное государство без контроля — в источник новой ренты. Просто «дождаться мира» и рассчитывать, что рынок сам все настроит, недостаточно: нужно целенаправленно создавать среду, в которой этот потенциал действительно заработает.

Экономическое восстановление — не только техническая задача. Политический итог перехода будет определяться не узким кругом элит и не активными меньшинствами, а массовыми домохозяйствами, чья жизнь зависит от стабильности цен, доступности работы и предсказуемости повседневного порядока. Это люди без сильной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любым резким нарушениям привычного уклада. Именно они формируют основу повседневной легитимности, и по их ощущениям новый порядок будет набирать или терять поддержку.

Важно точнее понимать, кто в широком смысле оказался «выигравшим» от нынешней модели — не в политико‑моральном, а в материальном и профессиональном смысле. Речь не о тех, кто сознательно продвигал войну и обогащался на ней, а о группах, чьи доходы и карьера зависят от военной экономики.

Семьи контрактников. Доходы этих домохозяйств напрямую связаны с военными выплатами и после завершения боевых действий могут быстро и заметно сократиться. По разным оценкам, речь идет примерно о 5–5,5 млн человек с учетом членов семей.

Работники оборонного комплекса и смежных отраслей. В ВПК и связанных с ним производствах занято около 3,5–4,5 млн человек. Если учитывать семьи, это 10–12 млн. Их занятость опирается на госзаказ, но многие обладают реальными инженерными и производственными навыками, которые при продуманной конверсии могут быть востребованы в гражданских отраслях.

Предприниматели и работники гражданских отраслей, получивших новые ниши. Это владельцы и сотрудники компаний, которым открылся рынок на фоне ухода иностранных брендов и ограничений на импорт их продукции, а также участники внутреннего туризма и общепита, где спрос вырос из‑за сокращения зарубежных поездок. Называть их «бенефициарами войны» некорректно: они выполняли объективную задачу адаптации экономики, и накопленные ими компетенции могут стать ресурсом в период транзита.

Участники параллельной логистики и обходных схем. Речь о предпринимателях, которые выстраивали сложные цепочки поставок в условиях санкций. Аналогия с 1990‑ми напрашивается сама собой: тогда возник челночный бизнес и целая индустрия бартерных обменов и взаимозачетов. Это была высокодоходная, но рискованная деятельность в серой зоне. В более здоровой институциональной среде накопленные навыки можно направить в легальное русло, как это частично произошло с малым бизнесом в начале и середине 2000‑х.

Достоверных оценок численности третьей и четвертой групп нет, но с учетом членов семей совокупно речь может идти о 30–35 млн человек и более.

Политико‑экономический риск переходного периода в том, что если большинство переживет его как время падения доходов, удорожания жизни и нарастающего хаоса, демократизация будет ассоциироваться с режимом, который принес свободный выбор меньшинству, а большинству — инфляцию и неопределенность. Так значительная часть граждан воспринимает 1990‑е, и именно эта память о «хаосе ради свободы» подпитывает сегодняшнюю тягу к жесткому порядку.

Это не означает, что ради лояльности перечисленных групп нужно жертвовать реформами. Но это означает, что экономические изменения следует проектировать, исходя из того, как их переживают конкретные люди, и учитывать, что у разных «бенефициаров» нынешней модели — разные страхи, ожидания и потребности.