«Интернет стал базовой потребностью». Как российские подростки живут в условиях блокировок и отключений связи

Подростки из разных регионов России рассказывают, как массовые блокировки сервисов, «белые списки» и мобильные отключения связи изменили их повседневную жизнь, учебу и планы на будущее. Имена героев изменены из соображений безопасности.

За последний год ограничения в интернете стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревога — из‑за того, что непонятно, какие сервисы перекроют дальше. Раздражение — потому что решения принимают люди, для которых интернет не настолько важен, как для моего поколения. Такое ощущение, что, вводя эти запреты, они сами подрывают свое доверие среди молодых.

Блокировки сильно влияют на мою жизнь. Когда приходят уведомления о воздушной опасности, мобильный интернет на улице просто исчезает — ни с кем не связаться. Я пользуюсь альтернативным мессенджером, который работает без VPN, но на айфонах его уже начали помечать как потенциально опасный. Это пугает, но отказаться от него сложно: он единственный стабильно работает на улице.

Приходится бесконечно включать и выключать VPN: включаю, чтобы зайти в одну соцсеть, выключаю, чтобы открыть российский сервис, потом снова включаю ради видеоплатформы. Это постоянное переключение ужасно раздражает. Плюс сами VPN‑сервисы тоже блокируют, и их приходится регулярно менять.

Замедление и частичные блокировки видеоплатформ тоже сильно ударили. Я на них выросла, это мой основной источник информации. Когда стали искусственно замедлять загрузку, было ощущение, будто у меня отнимают часть жизни. Все равно продолжаю смотреть и получать новости через видеосервисы и телеграм‑каналы.

С музыкой похожая история. Речь не только о блокировке приложений, а о том, что отдельные треки исчезают из‑за новых законов. Приходится искать их в других сервисах. Раньше я пользовалась одним крупным российским музыкальным сервисом, теперь часто перехожу в зарубежные платформы — приходится придумывать, как оплачивать подписку.

Иногда блокировки напрямую мешают учебе. В периоды, когда работают только «белые списки», может не открываться даже популярный образовательный сайт для подготовки к экзаменам.

Особенно обидно было, когда заблокировали игровую платформу Roblox. Для меня это был важный способ социализации: там были друзья, с которыми мы познакомились именно в игре. После блокировки мы вынужденно перебрались в мессенджеры. При этом даже с VPN Roblox работает нестабильно.

Серьезных проблем с доступом к информации у меня все же нет — почти все нужное в итоге удается посмотреть. И нет ощущения, что медиапространство стало полностью закрытым. Наоборот: в зарубежных соцсетях я теперь чаще вижу контент из других стран — например, из Франции или Нидерландов. Похоже, люди стали целенаправленно искать иностранный контент, и появилось больше разговоров о мире и попыток наладить общение.

Для моего поколения умение обходить блокировки — уже базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и не хотят переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, через какие площадки будем оставаться на связи, если заблокируют вообще все, — доходило до идей с общением через приложения, изначально не предназначенные для переписки. Старшее поколение часто выбирает другой путь: им проще уйти в доступный официальный сервис, чем разбираться с обходами.

Не думаю, что моё окружение готово выходить на акции против блокировок. Обсуждать — да, но переходить к действиям страшно. Страх появляется именно в момент, когда речь заходит о публичных шагах: пока это только разговоры, ощущение опасности менее острое.

В школе нас пока не заставляют переходить в новый государственный мессенджер, но я боюсь, что давление начнется при поступлении в вуз. Я уже ставила это приложение один раз, чтобы узнать результаты олимпиады: указала вымышленные данные, не дала доступ к контактам и сразу после этого всё удалила. Если придется снова им пользоваться, буду максимально сокращать объем личной информации. Чувство небезопасности не проходит — вокруг много разговоров о тотальной слежке.

Я надеюсь, что когда‑нибудь ограничения ослабят, но по тому, что происходит сейчас, кажется, что всё будет только усложняться. Говорят о попытках полностью перекрыть VPN. Есть ощущение, что искать обходные пути станет труднее. Наверное, придется привыкать к российским мессенджерам и SMS, пробовать новые приложения. Это будет непривычно, но я смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за ситуацией в мире и окружать себя разными медиа. Люблю познавательный контент и верю, что даже в нынешних условиях можно реализоваться — ведь в журналистике есть области, почти не связанные с политикой.

Несмотря на сложности, я думаю о карьере именно в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть привязанность к своей стране. Возможно, глобальный конфликт или радикальное ужесточение правил заставили бы задуматься о переезде, но сейчас таких планов нет. Понимаю, что ситуация тяжелая, но верю, что смогу к ней приспособиться. Для меня важно хотя бы то, что иногда у меня появляется возможность честно об этом говорить.

Телеграм сейчас — центр моей повседневной жизни. Там и новости, и общение, и учебные чаты. Но при этом ощущение полной «отрезанности» от интернета у меня нет — все, включая школьников, учителей и родителей, уже научились обходить блокировки. Это стало рутиной. Я даже задумывался поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних VPN, но пока не реализовал.

Ограничения всё равно чувствуется постоянно. Чтобы послушать музыку на зарубежном сервисе, который официально недоступен, нужно поочередно включать разные сервера. Затем, чтобы зайти в банковское приложение, приходится отключать VPN — оно иначе не работает. В итоге ты всё время дергаешься между настройками.

С учебой тоже возникают проблемы. В нашем городе мобильный интернет часто отключают: тогда перестает работать электронный дневник, который не входит в «белые списки». Бумажных дневников уже давно нет, и ты просто не можешь посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем уроки и расписание в школьных чатах в мессенджере, но когда он начинает глючить, можно легко получить плохую оценку просто потому, что не узнал задачу вовремя.

Особенно абсурдным кажется официальное объяснение блокировок. Говорят о борьбе с мошенниками и заботе о безопасности, но новости постоянно рассказывают, что мошенники спокойно действуют и в «разрешённых» сервисах. Тогда непонятно, в чем смысл ограничений. Местные чиновники добавляют риторику о том, что люди «мало делают для победы, поэтому свободного интернета не будет». Это сильно напрягает.

С одной стороны, ко всему привыкаешь и начинаешь относиться равнодушно. С другой — иногда всё равно жутко раздражает, что чтобы просто написать другу или поиграть, нужно включать несколько обходных инструментов.

Самое тяжелое — осознание, что нас постепенно отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, теперь общаться с ним намного сложнее. В такие моменты чувствуешь не просто неудобство, а именно изоляцию.

Про призывы выйти на протесты против блокировок я слышал, но участвовать не собирался. Думаю, многие испугались, и в итоге ничего масштабного не произошло. Мое окружение — в основном подростки. Они сидят в игровых чатах, общаются, но политикой почти не интересуются. Есть ощущение, что всё это «не про нас».

Больших планов на будущее я не строю. Заканчиваю школу, хочу поступить хотя бы куда‑то. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорология: лучше всего знаю географию и информатику. Есть тревога, что из‑за льгот и квот для отдельных категорий абитуриентов можно не пройти на бюджет. Дальше планирую работать и зарабатывать, возможно, уйти в бизнес через знакомых.

Переезд за границу казался реальным вариантом пару лет назад — я думал о США. Сейчас максимум, что рассматриваю, — соседние страны, куда уехать проще и дешевле. Но в целом мне ближе идея остаться в России: здесь понятный язык и привычная среда. Уехать решился бы, пожалуй, только если бы лично для меня появились жесткие ограничения, вроде клейма «иноагента».

За последний год в стране, по моим ощущениям, стало хуже, и впереди — еще больше жесткости. Пока не произойдет что‑то серьезное — «сверху» или «снизу», — это будет продолжаться. Люди недовольны, но до действий дело почти не доходит: всем страшно, и это понятно.

Если представить, что полностью перестанут работать VPN и любые обходы, моя жизнь сильно изменится. Это будет похоже не на жизнь, а на существование. Но, как ни странно, думаю, мы и к этому со временем привыкнем.

Телеграм и другие цифровые сервисы для нас — уже не дополнение, а минимальный набор, без которого трудно представить день. Очень неудобно, когда даже для входа в привычные приложения нужно каждый раз что‑то включать и переключать, особенно если ты не дома.

Эмоционально всё это вызывает прежде всего раздражение, но и тревогу тоже. Я много занимаюсь английским, стараюсь общаться с людьми из других стран. Когда они спрашивают, как у нас устроен интернет и почему мы постоянно включаем VPN ради каждой мелочи, становится странно: где‑то люди даже не представляют, что такое может быть.

За последний год всё заметно ухудшилось. Особенно я это почувствовала, когда начали отключать мобильный интернет на улице: не работает вообще ничего, ты выходишь из дома — и оказываешься без связи. На простые действия уходит больше времени: что‑то не подключается с первого раза, приходится переходить в другие соцсети вроде VK, но там есть не все, с кем я общаюсь.

VPN и прочие обходы тоже далеко не всегда ведут себя стабильно. Бывает, что у тебя есть буквально пара свободных минут, чтобы что‑то сделать, — запускаешь подключение, а оно не срабатывает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

При этом включение VPN уже стало почти автоматическим жестом. Я могу активировать его отдельной кнопкой, не заходя в приложение, и уже даже не отслеживаю момент, когда это делаю. Для телеграма настроены разные прокси и серверы: сначала я проверяю, какой из них работает, если нет — отключаю и включаю VPN.

Такая автоматизация касается не только соцсетей, но и игр. Чтобы поиграть в мобильный проект, который перестал открываться без обходов, я заранее включаю DNS‑сервер в настройках телефона и только потом запускаю игру — это тоже вошло в привычку.

В учебе блокировки мешают особенно сильно. На видеосервисах огромное количество обучающих роликов, и сначала мой VPN с ними плохо справлялся. Я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому, часто включаю лекции фоном. На планшете всё может бесконечно грузиться или не запускаться вовсе. В итоге приходится думать не о содержании предмета, а о том, как вообще добраться до нужного видео. На российских платформах того, что мне нужно, просто нет.

Для отдыха я смотрю блоги и путешествия на видеосервисах, слежу за американским хоккеем. Раньше нормальных русскоязычных трансляций почти не было, сейчас появляются энтузиасты, которые всё это захватывают и переводят. Смотреть можно, пусть и с задержкой.

Молодые люди в целом лучше разбираются в обходах, чем старшее поколение, но это зависит от мотивации. Многим взрослым сложно даже с базовыми функциями смартфона, а уж в прокси и DNS вникать тем более тяжело. Маму, например, VPN настраиваю я. Среди моих ровесников уже почти все умеют обходить блокировки — кто‑то пишет себе скрипты, кто‑то просто спрашивает у друзей. Взрослые, если им действительно нужна информация, часто обращаются за помощью к детям.

Если завтра всё перестанет работать — и VPN, и прокси, и обходные приложения, — это будет похоже на страшный сон. Я даже не представляю, как буду общаться с некоторыми людьми, особенно из дальних стран.

Сложно сказать, станет ли дальше обходить блокировки труднее. С одной стороны, могут перекрыть еще больше сервисов. С другой — почти наверняка появятся новые решения. Несколько лет назад мало кто говорил о прокси, а потом они резко стали массовыми. Важно, чтобы всегда находились люди, которые придумывают, как обойти очередной барьер.

О призывах выйти на протесты против блокировок я слышала, но ни я, ни мое ближайшее окружение не готовы участвовать. Всем еще здесь жить и учиться. Есть страх, что одна ошибка — и перед тобой закроются десятки дверей. Особенно когда видишь истории сверстниц, которым после участия в акциях приходится уезжать в другие страны и начинать всё с нуля.

Я думаю об учебе за границей, но бакалавриат хочу закончить в России. Мне с детства хотелось пожить в другой стране, выучить языки и посмотреть, как устроена жизнь «по‑другому».

Было бы здорово, если бы в России удалось решить проблему с интернетом и в целом изменить атмосферу. Люди не могут спокойно относиться к войне, особенно когда туда уходят их близкие.

Сейчас многое выглядит странно и тревожно. Формально говорят о «внешних причинах» отключений, но по тому, какие именно ресурсы блокируются, становится ясно: это делается, чтобы ограничить обсуждение проблем. Бывают моменты, когда я сижу и думаю: мне 18, впереди взрослая жизнь, а ощущение такое, будто всё вокруг катится в неизвестность. Иногда в голове мелькают абсурдные образы — будто через несколько лет мы будем слать друг другу письма голубиной почтой. Потом заставляешь себя вернуться к мысли, что когда‑то это всё должно закончиться.

В повседневности блокировки ощущаются очень сильно. Мне уже пришлось поменять множество VPN‑сервисов — они по очереди переставали работать. Когда выхожу гулять и хочу послушать музыку, выясняется, что нужных треков в российском приложении просто нет. Приходится включать VPN, открывать видеоплатформу, держать экран включенным. Из‑за этого я стала реже слушать некоторых исполнителей: каждый раз проходить такой квест банально лень.

С общением пока более‑менее. С кем‑то мы переехали в VK, хотя раньше я им почти не пользовалась — не застала его «золотой век». Пришлось адаптироваться, но сама платформа мне не очень нравится: открываешь ленту и иногда видишь совершенно случайный и жесткий контент.

Учеба тоже страдает. На уроках литературы онлайн‑книги часто не открываются, приходится идти в библиотеку и искать печатные экземпляры. Это сильно замедляет процесс. Некоторые материалы стало намного сложнее найти.

Особенно всё посыпалось с онлайн‑занятиями. Преподаватели раньше часто бесплатно занимались с учениками через телеграм. В какой‑то момент всё это рухнуло: сеансы отменялись, никто не понимал, на какой платформе теперь собираться. Постоянно всплывали новые приложения и малоизвестные мессенджеры. В итоге у нас одновременно три чата — в телеграме, WhatsApp и VK. Приходится каждый раз проверять, где что сейчас работает, чтобы просто спросить домашнее задание или уточнить, состоится ли урок.

Я готовлюсь поступать на режиссуру. Когда получила список обязательной литературы, оказалось, что большинство авторов — зарубежные теоретики XX века, которых нет ни в популярных электронных библиотеках, ни в других легальных источниках. Их можно найти только на маркетплейсах по завышенным ценам. Недавно я увидела, что некоторые современные зарубежные книги могут полностью исчезнуть из продажи, и возникло чувство, что нужно успеть прочитать всё важное, пока это возможно.

В свободное время я в основном смотрю видеосервисы: люблю стендап‑комиков, но сейчас многие из них в карьере фактически стоят перед выбором — стать «неугодными» или уйти на отечественные видеоплощадки. Те, кто полностью перебрался туда, для меня просто исчезли: я принципиально их не смотрю.

Мои ровесники с обходами справляются без проблем. Кажется, что те, кто помладше, разбираются вообще на уровне интуиции. Когда в 2022‑м заблокировали TikTok, нужно было ставить особые модифицированные версии. Я слышала, как младшие ребята делали это без чьей‑либо помощи. А мы часто настраиваем VPN преподавателям и буквально показываем каждое действие.

У меня самой сначала был один популярный бесплатный VPN, но в какой‑то момент он перестал работать. Я как раз тогда заблудилась в городе: не могла открыть карты и написать родителям. Пришлось спускаться в метро и ловить Wi‑Fi на станции. После этого я пошла на крайние меры: меняла регион в магазине приложений, пользовалась иностранным номером, придумывала адрес, скачивала другие сервисы. Некоторые держались какое‑то время и тоже «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями, — она пока стабильная, но и там приходится время от времени менять серверы.

Самое неприятное — ощущение, что для базовых вещей нужно постоянно быть в напряжении. Еще несколько лет назад я не могла представить, что смартфон иногда буквально превращается в бесполезный кирпич. Мысль о том, что в какой‑то момент могут отключить вообще всё, очень тревожит.

Если VPN полностью перестанут работать, я не представляю, что делать. Контент, который я получаю с их помощью, — огромная часть жизни, и не только у подростков. Это возможность общаться, понимать, как живут люди в других странах, что они думают, что вообще происходит в мире. Без этого остаётся маленькое замкнутое пространство: дом, учеба — и всё.

Если такой сценарий все‑таки реализуется, скорее всего, большинство просто уйдет в отечественные соцсети. Я очень надеюсь, что нас хотя бы не принудят к использованию сомнительных государственных мессенджеров — это уже была бы крайняя точка.

О мартовских протестах против блокировок я слышала. Преподавательница прямо сказала, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться силовыми структурами как способ отследить активных людей. В моем окружении большинство — несовершеннолетние, и именно поэтому почти никто не готов выйти. Я сама тоже, скорее всего, не пошла бы — из‑за соображений безопасности, хотя иногда есть такое желание. При этом я каждый день слышу недовольство от разных людей, но у многих просто нет веры, что протест что‑то изменит.

Среди моих ровесников много скепсиса и агрессии. Нередко слышу жесткие выражения, которые повторяют политические штампы. Я не всегда понимаю, это влияние семьи или просто усталость, которая порождает цинизм. Свою позицию я ощущаю четко: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда вступаю в споры, но редко — часто видно, что человек не готов менять точку зрения.

Думать о будущем очень тяжело. Я всю жизнь прожила в одном городе, училась в одной школе, общалась с одними и теми же людьми. Постоянно задаюсь вопросом: стоит ли рисковать и уезжать. Обратиться за советом к взрослым не получается — они жили в другое время и сами не знают, что рекомендовать.

Об учебе за границей я думаю почти каждый день — не только из‑за блокировок, но и из‑за общей атмосферы ограничений: цензура фильмов и книг, ярлыки для неугодных, отмены концертов. Есть постоянное ощущение, что тебе не дают увидеть полную картину. При этом сложно вообразить себя одной в другой стране. Иногда кажется, что эмиграция — единственно верное решение, иногда — что это просто красивая картинка «где‑то там».

Помню, как в 2022 году я ругалась со всеми в чатах: было очень тяжело осознавать, что происходит. Тогда казалось, что практически никто вокруг не поддерживает войну. Сейчас, после множества разговоров, это ощущение ушло. И именно это ощущение всё чаще перевешивает то хорошее, что я люблю здесь.

Постоянная необходимость использовать VPN уже не вызывает у меня сильных эмоций — это стало чем‑то обыденным. Но в быту, конечно, мешает. То сервис не подключается, то российские сайты не работают с включенным VPN, и приходится всё время переключаться.

В учебе критических провалов из‑за блокировок у меня не было, но забавные ситуации случались. Однажды я списывал информатику, отправил задание нейросети, она ответила — и тут VPN отвалился, поэтому код я так и не получил. В итоге пришлось срочно искать другую модель, которая работает без обходов. Бывает, что невозможно вовремя связаться с репетиторами, но иногда я этим даже пользуюсь — удобно сослаться на «падающий» мессенджер.

Помимо нейросетей и мессенджеров, мне постоянно нужен видеосервис: и для учебных объяснений, и для фильмов и сериалов. Недавно решил пересмотреть кинокомиксы в хронологическом порядке. Иногда смотрю что‑то и на других платформах, ищу по браузеру. Бывает, захожу в зарубежные соцсети, но в целом читаю мало — если и читаю, то бумажные книги или российские электронные библиотеки.

Для обхода блокировок я использую только VPN. Знаю, что есть и специальные приложения для доступа к телеграму без VPN, но сам пока не пробовал.

Мне кажется, в основном блокировки обходят именно молодые. Для многих это вопрос заработка: кто‑то ведет каналы, кто‑то снимает контент. Сейчас почти все умеют пользоваться VPN — без этого уже никуда.

Что будет дальше, я не знаю. Периодически появляются новости о возможном смягчении ограничений по некоторым сервисам, когда власти видят массовое недовольство. Мне кажется, далеко не все заблокированные площадки действительно представляют угрозу официальной идеологии, но решения всё равно принимаются жестко.

О митингах против блокировок я почти ничего не слышал — и друзья тоже. Думаю, даже если бы знал, все равно не пошёл бы: родители бы не отпустили, да и мне самому это не особенно интересно. Кажется странным выходить на улицу именно ради одного сервиса, когда есть вопросы и посерьезнее. Хотя, возможно, именно с таких тем всё и начинается.

Политикой я не интересуюсь и раньше особо не интересовался. Понимаю, что многие говорят: если ты не интересуешься политикой, это плохо. Но, если честно, мне всё это кажется очень далеким. Вижу ролики, где политики спорят, кричат, устраивают шоу, и не могу воспринимать это всерьез. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не скатиться в жесткий тоталитаризм, но сам я в этом участвовать не хочу.

В будущем хочу заниматься бизнесом — с детства так решил, глядя на деда‑предпринимателя. Насколько сейчас это реально в России, я пока глубоко не анализировал. Понимаю только, что многое зависит от ниши: в каких‑то сферах конкуренция уже очень высокая.

На бизнес блокировки, по‑моему, влияют по‑разному. Иногда даже позитивно: когда с рынка уходят крупные международные бренды, у местных компаний появляются дополнительные шансы. Но для тех, кто завязан на зарубежные платформы и клиенты, ситуация, конечно, нервная: всегда есть риск, что твой проект в один день просто перестанет существовать из‑за очередного запрета.

О переезде я серьезно не думал. Мне нравится жить в Москве: кажется, что по уровню сервиса и безопасности она во многом обгоняет многие зарубежные города. Здесь мои друзья и родственники, город понятен и привычен. Поэтому я не хотел бы уезжать надолго.

Активно интересоваться политикой я начала еще в 2021 году — на волне протестов. Старший брат много рассказывал, помог разбираться в новостях. Потом началась война, и в какой‑то момент поток тяжелых и абсурдных новостей стал таким, что я поняла: если продолжу потреблять их в прежнем объеме, просто разрушу себя изнутри. Тогда же у меня диагностировали тяжелую депрессию.

Эмоционально я выгорела по отношению к действиям властей уже пару лет назад. Перестала реагировать на каждую новую инициативу, ушла в полузатворничество. Но последние блокировки всё равно вызывают нервный смех: с одной стороны, это ожидаемо, с другой — выглядит как откровенный абсурд.

Мне 17, я человек, который буквально вырос в интернете. Когда в семь лет пошла в школу, у меня уже был первый сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас ограничивают: мессенджеры, видеосервисы, платформы для игр и учебы. Заблокировали даже крупную шахматную площадку — это, честно говоря, уже выглядит карикатурно.

Последние годы практически все в моем окружении, включая родителей и бабушку, пользуются телеграмом. Брат живет в Швейцарии: раньше спокойно созванивались через популярные мессенджеры, теперь приходится искать обходные пути, ставить прокси, менять настройки DNS. Я понимаю, что часть этих решений тоже несет риски для приватности, но они всё равно кажутся безопаснее, чем полностью «прозрачные» государственные платформы.

Еще недавно я не представляла, что такое прокси и DNS, а теперь их включение и выключение стало почти бессознательным действием. На ноутбуке у меня установлена специальная программа, которая направляет трафик видеосервисов и чатов в обход российских серверов.

Блокировки мешают и развлекаться, и учиться. Раньше классный чат был в телеграме, теперь нас перевели в VK. С репетиторами мы созванивались в дискорде, потом это стало почти невозможно, пришлось искать другие решения. Zoom ещё более‑менее справляется, а некоторые российские сервисы для видеозвонков так тормозят, что заниматься в них невозможно. Заблокировали популярный онлайн‑редактор презентаций, и пришлось срочно осваивать аналоги на базе зарубежных офисных пакетов.

Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому времени на развлечения немного. Утром могу немного полистать ленту видео, чтобы проснуться — для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером иногда смотрю ролики на видеосервисе, используя специальные программы для обхода. Даже чтобы поиграть в мобильную игру, нужен VPN.

Для моих ровесников умение обходить блокировки — уже норма, почти как умение пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Даже родители постепенно втягиваются и начинают во всем этом разбираться. Но часть взрослых выбирает другой путь — им проще смириться с плохими аналогами, чем осваивать новые инструменты.

Я сильно сомневаюсь, что власти остановятся на уже введенных ограничениях. Ощущение, что «западного» контента еще слишком много, и кто‑то буквально вошел во вкус всё это резать. Не знаю, является ли причинение дискомфорта гражданам самостоятельной целью, но со стороны выглядит именно так.

Про анонимные инициативы, призывавшие выходить на улицу 29 марта, я слышала, но относилась к ним с недоверием. Там было много путаницы и неточностей. На этом фоне, правда, появились другие активисты, которым действительно удалось согласовать какие‑то акции, — и это уже само по себе важно.

Мы с друзьями планировали пойти на одну из апрельских акций, но в итоге всё обернулось неопределенностью — переносами, отменами. В таких условиях сложно поверить, что что‑то реально согласуют. Но сам факт попыток уже вдохновляет: людям не всё равно.

Я придерживаюсь либеральных взглядов, как и мой молодой человек, и большая часть наших друзей. Это не столько «интерес к политике», сколько желание сделать хоть что‑то. Даже понимая, что одна акция не изменит систему, хочется хотя бы обозначить свою гражданскую позицию.

Честно говоря, будущего для себя в России я пока не вижу. Я очень люблю страну, её культуру, язык, людей — всё, кроме политической системы. Но понимаю, что если в ближайшее время ничего не изменится, мне будет почти невозможно выстроить здесь нормальную жизнь. Я не хочу жертвовать своим будущим только ради того, что люблю место, где родилась.

Планирую поступать в магистратуру в Европе и хотя бы на какое‑то время осесть там. Если в России не произойдут серьезные изменения, возможно, останусь за границей надолго. Чтобы захотеть вернуться, мне нужна была бы смена власти и ощущение реальных свобод. Пока же мы всё ближе к состоянию, которое многие называют авторитарным.

Я хочу жить в свободной стране, где не страшно вслух сказать то, что думаешь. Не страшно обнять подругу на улице и не переживать, что кто‑то увидит в этом «пропаганду». Сейчас всё это очень бьет по психике, которая и так не в лучшем состоянии.

Учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя именно сейчас должна думать о будущем. Иногда накрывает чувство полного морального отчаяния и отсутствия безопасности. Я бы хотела уехать, но не уверена, что это вообще получится. Остается только надежда, что ситуация начнет меняться, люди будут искать и читать более достоверную информацию — а мы, молодые, сможем им в этом помогать.